Бастилия: как французы штурмовали пороховой склад и получили национальный праздник

Сегодня 14 июля — День взятия Бастилии. День увековечен в мифах и легендах и даже в «Любовь и голуби» его дядя Митя упомянул. Но многие ли знают что это? Мы сделали очерк.

Каждый год в середине июля Франция выкатывает на Елисейские поля бронетехнику, а президент принимает парад. Государство празднует победу народа над королевским деспотизмом. Школьные учебники снабжены гравюрами, где суровые санкюлоты крушат стены мрачной темницы, освобождая тысячи невинных жертв абсолютизма.

Реальность, как это часто бывает с великими историческими вехами, оказалась куда прозаичнее. Вместо героического штурма гигантской политической тюрьмы произошёл хаотичный захват почти пустого замка с целью украсть порох. Вместо томившихся в цепях борцов за свободу из крепости вывели семерых уголовников и сумасшедших. А национальным праздником дата стала не благодаря триумфу 1789 года, а из-за политического компромисса 1880-го.

Архитектура и быт мнимой темницы

Бастилия изначально не проектировалась как орудие репрессий. Карл V заложил крепость в 1370-х годах для защиты Порт-Сент-Антуан — восточных ворот Парижа. Восьмибашенный замок с 24-метровыми стенами и глубоким рвом должен был сдерживать англичан во время Столетней войны. Государственной тюрьмой фортификационное сооружение объявили лишь в 1417 году.

За четыре столетия через Бастилию прошло 5 279 заключённых. Кажется внушительной цифрой, но это средний поток посетителей районного ЗАГСа за пару лет.

К XVIII веку репутация крепости сильно преувеличена литераторами. В основном туда отправляли аристократов по так называемым семейным делам: за транжирство, скандалы и непутёвый образ жизни. Король выдавал lettre de cachet (письмо с печатью), и провинившегося отпрыска запирали без суда.

Условия содержания оправдывали статус постояльцев. Камеры меблированы кроватями с голландским бельём, в них топились камины. Знатным сидельцам полагалась прислуга, изысканные блюда из ресторанов и даже визиты компаньонок. Из государственного кармана принцам крови выдавали по 50 ливров в день, кардиналу де Рогану — 120.

Маркиз де Сад, например, привёз с собой гардероб, картины, духи и библиотеку из 133 книг. Простолюдины тоже не бедствовали: на их содержание выделяли по три ливра в день, что вдвое превышало зарплату парижского чернорабочего.

К концу XVIII века тюрьма стремительно пустела. К 1789 году средний срок заключения составлял всего два месяца. Министр финансов Жак Неккер подсчитал, что содержание Бастилии обходится казне более чем в 127 000 ливров ежегодно. Он предложил снести крепость ради экономии бюджета. Ему не дали. Окончательно разрушить тюрьму вызвался парижский народ.

Порох вместо свободы

К июлю 1789 года политический кризис во Франции достиг точки кипения. Депутаты Генеральных штатов провозгласили себя Национальным собранием и потребовали поголовного голосования. Король Людовик XVI ответил концентрацией войск под Версалем и Парижем.

11 июля король уволил популярного министра Неккера. Париж воспринял отставку как пролог к расправе с народными представителями. 12 июля в саду Пале-Рояль молодой журналист Камилл Демулен произнёс пламенную речь, сравнив отставку Неккера с набатом Варфоломеевской ночи. Толпы вышли на улицы.

Городской голове требовалось оружие, чтобы дать отпор королевским полкам. Толпа захватила Дом инвалидов, найдя 30 000 ружей и 12 пушек. Но патронов и пороха не оказалось. Кто-то вспомнил, что порох заранее перевезли в Бастилию.

Именно потребность в боеприпасах, а не жгучее желание освободить узников, привела толпу к стенам крепости. К утру 14 июля перед замком собралось около 900 человек. Жители предместья Сент-Антуан требовали выдать оружие и порох.

Гарнизон коменданта маркиза де Лоне состоял из 82 ветеранов-инвалидов и 32 швейцарских гвардейцев. У де Лоне не было провизии и воды, зато в подвалах лежали 250 бочек пороха.

Комендант растерялся. Делегации парижан приходили одна за другой, но маркиз отказывался сдать арсенал без приказа из Версаля. Около 13:30 толпа прорвалась во внешний двор, началась беспорядочная стрельба. Защитники открыли огонь из пушек по незащищённой массе.

Настоящего штурма не было. Шесть часов длился беспорядочный обстрел стен из ружей. Парижане несли потери: 98 человек убитыми и 73 ранеными. Со стороны гарнизона погиб только один солдат.

К 15:30 к крепости подошли мятежные гвардейцы с пятью пушками. Два часа артиллерийской канонады по воротам — и де Лоне понял, что крепость не продержится. Ему не дали взорвать пороховой склад собственные офицеры. Комендант спустил подъёмный мост и сдался.

Семь узников и кровь коменданта

Публика, ворвавшаяся во внутренний двор, бросилась к тюремным камерам. Ожидания увидеть измождённых политических мучеников разбились о суровую бюрократическую реальность. В Бастилии сидело семь человек.

Четверо из них были фальшивомонетчиками. Двое страдали психическими расстройствами. Один находился за убийство.

Один из умалишённых, Жак де Уайт, считал себя Юлием Цезарем. Старика с белой бородой вывели на улицу как главный символ павшего деспотизма, и он радостно махал ликующей толпе. Фальшивомонетчики просто растворились в парижских переулках. Сумасшедших на следующий день вернули в лечебницу Шарантон. Ни одного политического заключённого в крепости не оказалось.

Зато расправа над защитниками вышла показательно жестокой. Коменданта де Лоне конвоировали в ратушу, но по пути толпа вырвала его из рук охраны. Мясник отрубил маркизу голову перочинным ножом. Голову водрузили на пику и пронесли по всему Парижу.

Та же участь постигла купеческого старшину Флесселя. Он пытался обмануть народ, выдав ящики с камнями и железным ломом за снаряжение. Его убили по дороге на допрос. Вскоре толпа линчевала бывшего министра Фулона, сунув ему в рот пучок сена и повесив на фонарном столбе.

Граф Мирабо и буржуазия наблюдали за этим с ужасом, но быстро осознали пользу происходящего. Сдача почти пустой крепости обнажила полный крах монархической власти. Когда королю доложили о событиях, он спросил: «Это возмущение?». Герцог Ларошфуко ответил ему исторической фразой: «Нет, государь, это революция».

Как издалевалась история: Шама, Тарле и советский миф

Событие, по факту представлявшее собой неудачную осаду и сдачу гарнизона, мгновенно обросло легендами. Историки, такие как Ханс-Юрген Люзебринк, называют взятие Бастилии событием «второго порядка» по фактической значимости, но «капитальным» по символическому измерению.

Народу нужен был понятный образ зла. Революционная пресса описывала Бастилию как «место рабства и ужаса» с машинами для пыток и подземельями, где людей гноили по 50 лет. В крепости искали орудия пыток и с радостью вытащили старые доспехи и детали печатного станка, объявив их инструментами палачей. Появился миф о графе де Лорже — выдуманном узнике, которого якобы спасла толпа. Этого человека никогда не существовало.

Симон Шама в книге «Граждане: Хроника Французской революции» попытался сбросить революционную мифологию, сфокусировавшись на насилии и хаосе. Он показал, что павшие кирпичи дали революции форму и образ врага. Чем страшнее описывали Бастилию, тем оправданнее казались убийства коменданта и городских чиновников.

В советской историографии, блестяще представленной академиком Евгением Тарле, акценты сместились в сторону классовой борьбы. Тарле признавал, что штурма не было, но превозносил «революционный порядок» в несметной массе, которая шла на крепость. В СССР взятие Бастилии стало сакральным актом борьбы с феодализмом. Искажения реальности были выгодны обеим сторонам: и революционерам, ищущим легитимность, и их идеологическим наследникам в других странах.

Реликвии Палуа и компромисс Третьей республики

Падение крепости не решило судьбу камней. Предприимчивый подрядчик Пьер-Франсуа Палуа мгновенно монетизировал руины. Он получил контракт на снос замка и превратил его в масштабный бизнес по производству сувениров.

Палуа рассылал миниатюрные модели Бастилии, вырезанные из её же камня, во все департаменты Франции. Он делал печатки, чернильницы и ключи, называя их «реликвиями свободы». Предприниматель даже организовал на месте разрушенной тюрьмы гигантский танцевальный бал. Политика и мерчандайзинг слились воедино уже в XVIII веке.

Но статус национального праздника день 14 июля обрёл не сразу. Почти весь XIX век Франция жила под властью монархий: Империя, Реставрация, Июльская монархия, Вторая империя. Республиканцы боролись за свои символы в подполье.

Лишь в 1879 году республиканцы получили полный контроль над парламентом. Им потребовалось закрепить новую идеологию в сознании французов. Возник спор о выборе даты национального торжества.

Левые радикалы требовали 14 июля 1789 года — день штурма и победы народа. Но консерваторы справедливо указывали на кровавый характер событий: обезглавленного коменданта и головы на пиках. Это плохо сочеталось с образом мирного праздника.

Тогда вспомнили о 14 июля 1790 года. Ровно через год после штурма состоялся Праздник Федерации. На Марсовом поле собралось 100 000 человек, маркиз Лафайет давал клятву нации, а король Людовик XVI поклялся соблюдать конституцию. Это был день национального единства без капли крови.

Депутат Бенджамен Распаль предложил законопроект о праздновании 14 июля. Закон приняли в 1880 году с гениальной двусмысленностью: в тексте не уточнялось, какой именно 14 июля празднует Франция.

Левые праздновали годовщину штурма Бастилии, правые вспоминали праздник единства. Государство получило удобный миф, способный удовлетворить любые политические взгляды.

Что это значит

Подмена фактов мифом — стандартный механизм строительства государственности. Бастилия стала символом не потому, что там гноили политических заключённых, а потому, что толпе нужен был порох. Крепость пала не в результате героического штурма, а из-за трусости и нерешительности офицеров.

Но эти скучные факты не годились для мобилизации масс. Нации требуют героических жертв и абсолютного зла, которое можно разрушить. Французская революция нашла свой символ в случайном захвате склада с боеприпасами. А демократия Третьей республики узаконила этот символ через юридическую двусмысленность.

Превращение хаотичного бунта в парадигмальное событие мировой истории доказывает: важен не сам факт, а то, как его упаковывают потомки. Камни разрушенной крепости разъехались по Франции как сувениры, а голова коменданта катилась по брусчатке Парижа в полном соответствии с законами пиара.

Ну конечно