Не супермены, а беглецы: что на самом деле движет экстремальными спортсменами

Каждый год индустрия экстремального спорта продаёт нам один и тот же образ: человек, стоящий на краю обрыва или прыгающий с высотного здания, — это существо с железной волей, редкостной устойчивостью к стрессу и особой мудростью, доступной лишь тем, кто посмотрел смерти в глаза. Документальные фильмы, энергетические напитки и мотивационные аккаунты в соцсетях тиражируют этот образ с упорством, достойным лучшего применения. И вот что интересно: наука за последние полтора десятилетия собрала достаточно данных, чтобы этот образ разнести в щепки. Экстремальные спортсмены — не супермены. Значительная их часть — люди с алекситимией, депрессией и тревожными расстройствами, которые нашли единственное место, где чувствуют контроль над собственной эмоциональной жизнью. Классическая формулировка из статьи в Psychology of Sport and Exercise 2010 года звучит почти как диагноз: они ищут не адреналин, а агентивную эмоциональную регуляцию — и в близких отношениях им это недоступно.

Рынок при этом оценивается более чем в 200 миллиардов долларов в год, а число участников по всему миру приближается к 490 миллионам. Когда масштаб такой, а нарратив такой благородный — «герои, покоряющие стихию», — вопрос о том, что реально происходит в психике этих людей, становится не академическим. Он определяет, куда индустрия направляет деньги, к чему подталкивает новичков и кого оставляет один на один с проблемой, которую медали лишь маскируют.

Что говорят два больших обзора

Начнём с систематической картины. В июле 2024 года журнал Frontiers in Sports and Active Living опубликовал систематический обзор группы из Уэльского университета Южного Уэльса: Hornby и коллеги по строгой протокольной методике PRISMA прошлись по базам PsycInfo, ProQuest, SportDiscus и Google Scholar, отсеяли из 4 413 найденных работ 35 исследований, удовлетворяющих критериям, и выделили пять кластеров объяснений, почему люди лезут в спорт, где ошибка управления означает серьёзную травму или смерть. Кластеры эти: экзистенциальные и внешние мотивы (природа, свобода, социальные связи, вызов), личностные черты (в первую очередь поиск ощущений и — внимание — алекситимия), характеристики мотивации (самоэффективность, автономия, цели), управление риском и, наконец, аналогии с зависимостью и состояниями отмены.

Значение этого обзора не в открытии — ни один из кластеров сам по себе не нов. Значение в ином: впервые пять разрозненных областей сведены в один каркас, и каркас этот честно показывает, что единого ответа нет. Авторы прямо пишут, что восприятие риска у разных людей различно, а потому мотивация гетерогенна. Охотники за сенсациями и люди, регулирующие через гору свои эмоции, лезут в одну и ту же стену по принципиально разным причинам.

Через три месяца, в октябре 2024-го, BMC Psychology выпустила оценочный обзор (scoping review) команды из Университета Коимбры (Martinho и соавторы): 39 исследований о мотивах, эмоциях и личностных характеристиках участников экстремального спорта. Вывод лаконичен и для поп-психологии разрушителен: единого психологического профиля экстремального спортсмена не существует. Базайеров характеризуют одни черты, фрирайдеров — другие, скалолазы живут своим набором. Более того, обзор специально подчёркивает: традиционные теории, сводящие участие к поиску риска, классифицируют участников как нездоровых или девиантных и при этом игнорируют позитивные стороны — самоорганизацию, планирование, стойкость, уверенность. Страх, как выяснилось, для многих — естественная часть участия и путь к мастерству, а не досадный побочный эффект.

Итак, два независимых обзора 2024 года сходятся в одном: картина мозаичная. И мозаика эта не собирается в глянцевый портрет героя. Часть её кусочков — тёмные.

Алекситимия: когда чувства не называются

Тёмные кусочки лучше всего видны в работе Тима Вудмана и коллег из Бангорского университета. Серия исследований, кульминацией которой стала статья 2010 года в Psychology of Sport and Exercise Мотивы участия в продолжительных занятиях высокорисковыми видами спорта: перспектива агентной регуляции эмоций (англ. «Motives for participation in prolonged engagement high-risk sports: an agentic emotion regulation perspective»), дала результат, который до сих пор мало кто из любителей гор и океанов готов принять всерьёз.

Вудман измерял алекситимию — неспособность идентифицировать и описывать собственные эмоции — у людей, занимающихся длительными высокорисковыми занятиями: трансконтинентальных гребцов и альпинистов. По шкале Торонто (TAS-20) обе группы показали значимо более высокие баллы, чем нормативные значения для взрослого населения. Проще говоря: люди, добровольно проводящие недели в одиночестве посреди океана или на высоте восьми тысяч метров, испытывают в обычной жизни трудности с тем, чтобы понять, что они чувствуют, и сказать об этом вслух.

Логика, которую предлагает Вудман, отчасти контринтуитивна, отчасти — очевидна задним числом. Алекситимия — не пустота, а хаос без ярлыков. Эмоции испытываются, но не распознаются, и потому не поддаются регуляции обычными путями: через разговор, через близость, через осознание. Экстремальный спорт предлагает обходную дорогу. Страх — «самая чистая из эмоций», как формулирует сам Вудман в интервью The Conversation — это эмоция, которую невозможно перепутать ни с чем. Она физически громкая, однозначная, она не требует интерпретации. Человек с алекситимией, взбирающийся по маршруту без страховки, впервые в жизни получает доступ к эмоции, которую он точно знает и которая имеет предельно ясное разрешение: либо пройти, либо отступить. Контроль достигнут — причём единственный доступный ему вид контроля.

Второй слой исследования ещё более неудобен. Наименьшее чувство агентства — то есть ощущение «я решаю, как протекает моя жизнь» — респонденты испытывали именно в самых эмоционально насыщенных отношениях, с любящими партнёрами. Партнёр спрашивает: «Почему ты не можешь рассказать мне, что чувствуешь?» — и человек с алекситимией чувствует себя пешкой, а не игроком. А в отношениях с риском его, напротив, награждают за молчание: «Невероятно, как ты прошёл этот страшный маршрут!» Отношения с горой оказываются заменителем отношений с человеком — только гора не требует эмоциональной откровенности. «Обычная жизнь лишена для меня интенсивности и притяжения, — говорил легендарный альпинист Патрик Бероль, погибший позже на траверсе без страховки на вершине Дюрренгорн. — Я не могу её вынести; я считаю, надо жить!»

Вудман с коллегами пошли дальше и в трёх последовательных исследованиях на разных высокорисковых видах спорта установили устойчивую связь: чем выше трудности с выражением эмоций, тем больше рисков человек принимает и тем выше вероятность несчастного случая. Люди, которые не умеют называть свои чувства, возвращаются за страхом снова и снова — а каждая новая доза требует чуть более рискованного маршрута. Это, заметьте, механика толерантности, известная из любой наркомании.

Двадцать шесть процентов

Скептик скажет: ну хорошо, гребцы и альпинисты-экстремалы — особая каста. Но большинство людей в горах — обычные туристы, а не безумцы. И вот здесь данные Habelt и коллег из Медицинского университета Инсбрука (European Archives of Psychiatry and Clinical Neuroscience, опубликовано в августе 2022-го) ставят вопрос ребром.

Авторы распространили через австрийские и немецкие альпийские клубы и ассоциации горных гидов онлайн-опросник, набрав 602 человека, из которых 335 прошли все стадии отбора. Определение «регулярного или экстремального» альпинизма было оставлено самооценочным — и в этом нет хитрости: сообщество само понимает, о ком речь. Инструменты — устоявшиеся шкалы Exercise Addiction Inventory и Exercise Dependence Scale, адаптированные под альпинизм, плюс PHQ для скрининга психиатрических симптомов.

Результат: 88 человек из 335 — это 26 процентов — соответствовали критериям поведенческой зависимости от альпинизма. Не «увлечены горами». Зависимы — по тем же критериям, по которым диагностируют зависимость от упражнений: толерантность, отмена, потеря контроля, конфликт с другими сферами жизни, продолжение вопреки вреду.

И вот что делает это исследование по-настоящему тяжёлым для чтения. Группа с зависимостью статистически значимо отличалась от контрольной (247 человек) почти по всему психиатрическому спектру: выше воспринимаемый стресс (p < 0,001), выше распространённость симптомов депрессии (p < 0,001), тревожности (p < 0,001), расстройств пищевого поведения (p < 0,001), алкогольного злоупотребления или зависимости (p < 0,001), употребления нелегальных наркотиков (p = 0,05), выше доля актуальных и перенесённых психиатрических расстройств (p < 0,001). Все значимости сохранились после поправки на возраст, семейное положение и занятость. При этом — важный нюанс — устойчивость между группами не различалась, а соматическое здоровье и травмы тоже были сравнимы. Гора не калечит тело зависимых чаще, чем у обычных альпинистов. Она калечит что-то другое.

Авторы честно признают: направление причинности по таким данным не установить. Возможны оба сценария — психиатрическая уязвимость толкает к избыточному альпинизму, или избыточный альпинизм порождает симптомы. Но второй сценарий выглядит подозрительно: авторы сами допускают, что часть людей с психиатрическими диагнозами используют регулярный и экстремальный альпинизм как «самотерапию». Формулировка принадлежит им, не нам — и она разбивает о скалу весь нарратив о просветлении. Гора как обезболивающее. Дорога в горы как бегство из квартиры, где сидит невысказанная депрессия.

Состояния отмены

Аргумент зависимости был бы неполным без доказательств физического характера тяги. Их дали Роберт Хейрен и коллеги — кстати, та же валлийская школа психологии, что и у авторов обзора 2024 года, что придаёт программе исследований цельность.

Исследование 2016 года в Journal of Behavioral Addictions (Heirene, Shearer, Roderique-Davies, Mellalieu) — первое прямое изучение состояний отмены у экстремальных спортсменов. Полуструктурированные интервью с восемью скалолазами, разделёнными на «высококвалифицированных» (7c и выше по французской шкале) и «средних» (6a–7b+). Анализ по заранее заданным категориям: ангедония, тяга, негативный аффект.

Все три категории подтвердились. «Я сравниваю всё, что делаю, со скалолазанием, и ничто не сравнится», — говорит высококвалифицированный участник. «Ничто не ощущается позитивно», — добавляет другой, когда не может лазать. Это учебниковая ангедония: снижение удовольствия от раних вознаграждающих стимулов. Порог удовольствия, по признанию самих респондентов, вырос: обычные занятия «не цепляют», зал не даёт того, что даёт скала.

Тяга у сильных скалолазов была и чаще, и интенсивнее, чем у средних, — ровно та закономерность, которую зависимость-литература предсказывает для стажа и дозы. Один из респондентов провёл сравнение, которое стоит процитировать по смыслу: тяга к скале, говорит он, очень похожа на тягу курильщика к утренней сигарете. Высококвалифицированные смотрели контент про горы - «каждый день», реагировали на чужие сессии ревностью («это меня раздражает»). Негативный аффект в периоды вынужденного воздержания — «беспокойный», «злой», «фрустрированный», «чем дольше не лазаю, тем более злым и нехорошим человеком я становлюсь» — у сильных скалолазов был повседневным спутником даже обычных «дней отдыха», тогда как двое средних признались, что вполне справляются без лазания неделями.

Через два года та же команда (Roderique-Davies et al., Frontiers in Psychology, 2018) сделала следующий шаг: разработала и валидировала Rock Climbing Craving Questionnaire — шкалу тяги к скалолазанию по образцу опросников тяги к никотину, алкоголю, кокаину и кофеину. Две волны (407 и 254 скалолазов), факторный анализ выделил три фактора, совпадающих с наркотической структурой: «порыв к лазанию», «негативное подкрепление» (лазание устранило бы негативные состояния) и «позитивное подкрепление» (лазание дало бы кайф). Предиктивная валидность подтвердилась: предъявление изображений, связанных с лазанием, значимо повышало тяговые баллы, и сильнее всего — фактор негативного подкрепления. Это точно та же картина, которую наркология фиксирует при тяге, вызванной триггерами (cue-induced craving) у зависимых от веществ.

Масштаб этого факта стоит осознать. Человек, отказавшийся от сигарет, тоскует по никотину с той же многомерной структурой, с какой скалолаз тоскует по скале. Разница — в легальности и социальной одобряемости объекта.

Сенсорика как маркетинговая подпорка

Теперь о другой части мозаики — о личности. Популярное объяснение «они просто адреналиновые наркоманы, ищущие острых ощущений» опирается на концепцию сенсори-сикинга Цукермана, и здесь нужно сказать о двух вещах: что метаанализ подтверждает, и что он опровергает.

McEwan и коллеги (Journal of Research in Personality, 2019) провели метаанализ, сравнивший экстремальных спортсменов с остальными по большому набору черт. Подтверждается: экстремалы значимо выше по поиску ощущений, экстраверсии и импульсивности. Опровергается — и это куда важнее: они значимо ниже по нейротизму, чувствительности к наказанию и телической доминантности. Они не «смелее» обычных людей в смысле преодоления страха — у них иная исходная конфигурация: меньше базовой тревожности, меньше опасения последствий, больше возбуждения от новизны. Это не достижение воли, это темперамент. Хвалить человека за низкий нейротизм — примерно как хвалить его за рост.

При этом даже внутри концепции сенсори-сикинга есть дыры, которые систематический обзор Hornby et al. фиксирует прямо: шкала Цукермана устарела (словарь включает термины, которые сегодня выглядят оскорбительными), методология forced-response искажает ответы, а некоторые сравнения дают аномалии — пловцы в одном исследовании набрали по поиску ощущений выше, чем дельтапланеристы и мотогонщики. Авторы обзора делают осторожный, но жёсткий вывод: на сегодня сенсори-сикинг может быть не полезным дифференциатором между экстремальными спортсменами и другими группами. Другими словами, «адреналиновая» теория не выдерживает веса данных, на которые её ставят.

И ещё один штрих, добавляющий неловкости маркетологам. Феноменологическое исследование Brymer и Schweitzer (Psychology of Sport and Exercise, 2013), интервью с 15 участниками BASE jumping, бигвейв-сёрфинга, экстремального альпинизма и одиночное лазание без страховки, показало, что мотивация участников далека от картинки «кайф и риск». Шесть элементов опыта свободы — свобода от ограничений, свобода как движение, свобода как отказ от потребности в контроле, освобождение от страха, единение с природой, свобода выбора и личной ответственности. Заметьте: «свобода от» — от счетов, от жизненных проблем, от «всех вещей, которые тянут тебя вниз». Человек, описывающий свой опыт так, не ищет острых ощущений. Он ищет убежище.

Что это значит

Соберём всё вместе. Не существует единого профиля экстремального спортсмена — это установлено двумя независимыми обзорами 2024 года. Часть участников — люди с низким нейротизмом и высокой импульсивностью, для которых риск — среда обитания, а не подвиг. Другая часть — люди с высокой алекситимией, использующие страх как единственную читаемую эмоцию и гору как единственную арену эмоционального контроля. Третьи — формально зависимые: у каждого четвёртого-пятого регулярного альпиниста по данным Habelt et al. признаки поведенческой зависимости, и эта группа несёт на себе груз депрессии, тревожности, РПП и других зависимостей. Скалолазы проходят через настоящие состояния отмены — ангедонию, тягу, негативный аффект — с той же структурой, что и зависимые от веществ.

На этом фоне индустрия работает по модели, которую Ральф Бакли (Griffith University, Frontiers in Psychology, 2015) сформулировал с редкой прямотой. Проверив поведение опытных практиков сёрфинга, кайтбординга, хели-ски и гребного спорта против медицинских критериев поведенческой зависимости — по Марксу (1990) и Брауну (1997): салиентность, приоритизация, модификация настроения, толерантность, отмена, потеря контроля, — он заключил, что симптомы сильной зависимости присутствуют: опытные сёрферы не выходят на работу при хорошей волне, даже под угрозой увольнения; компании в кайт-спотах включают в трудовые договоры «ветерные оговорки», позволяющие сотрудникам уходить при определённой скорости ветра; толерантность растёт — нужны всё большие волны, более крутые склоны, более сильный ветер для той же эмоциональной отдачи. Вывод Бакли про бизнес, снабжающий опытных клиентов, звучит как обвинительное заключение: такие предприятия, по сути, продают дозы зависимым.

И здесь работает то, что можно назвать механикой культурной легитимизации. Никотиновая тяга — это диагноз. Тяга к скале — это «страсть», «одержимость спортом», «внутренний огонь». Депрессия у офисного работника — повод для больничного. Депрессия у человека с гоночным велосипедом и инстаграм-аккаунтом — «тёмная полоса перед следующим стартом». Психиатрическая реальность группы из 26 процентов (и это только альпинизм; в скалолазании и бейсджампинге картина, судя по данным периода отмены, не мягче) переупаковывается в контент о преодолении. Медали, хэштеги, документальные фильмы о «героях» — всё это работает как идеальная маскировка: общество поощряет именно ту форму самолечения, которую труднее всего распознать, потому что она выглядит как здоровье. Упражнение, в отличие от героина, социально ценная деятельность — как замечают сами Habelt и коллеги, это делает бегство в спорт легкодоступным и социально одобряемым.

Ничего этого не происходит потому, что кто-то злодейски всё спланировал. Происходит потому, что так устроен рынок: красивая история про силу духа продаётся лучше, чем честная история про эмоциональное избегание. Спонсорам, брендам и платформам невыгодно замечать, что их звезда, возможно, бежит от того, с чем не может справиться в обычной жизни.

Неровный итог

Справедливости ради: наука не говорит, что экстремальный спорт вреден сам по себе. Обобщающий обзор из Коимбры прямо предупреждает против патологизации всех подряд — для многих участие даёт реальную пользу: планирование, организацию, стойкость, уверенность, связь с природой. Скалолазание как терапия депрессии — направление, которое уже тестируется в клинических исследованиях. Даже авторы исследований зависимостей допускают, что экстремальные виды спорта могли бы стать заменительной терапией для зависимых от веществ: та же нейрохимия, та же тяга — но объект легален и полезен телу. Разница между здоровой страстью и компульсией, как отмечают и Hornby et al., может лежать в различии между гармоничной и одержимой пассией по Валлерану — первая гибка и автономна, вторая ригидна и служит для бегства от проблем.

Но этот нюанс работает только тогда, когда человек и его окружение готовы честно спросить: я лезу на эту стену потому, что хочу туда, — или потому, что не могу остаться внизу? Для заметной части сообщества ответ, судя по данным, — второй. И никакая гора этого не исправит: она лишь даёт контролируемую версию контроля, который в отношениях, на работе и в собственной голове так и не появился.

Мистера Мэлори, отказавшегося объяснять, зачем ему Эверест, больше нет. Зато есть TAS-20, PHQ-4 и RCCQ (психологические тесты/шкалы). И они говорят о «потому что оно там» нечто куда менее поэтичное: потому, что внизу хуже.

Ну конечно