«Гены отличника»: откуда взялся миф о врождённой гениальности азиатов — и почему он рассыпался

Есть идеи, которые отказываются умирать, потому что слишком удобны. Идея о «генетическом превосходстве» восточноазиатских популяций — как раз такая. Школьники Китая, Японии, Южной Кореи и Тайваня десятилетиями возглавляют рейтинги международного тестирования PISA (программа Организации экономического сотрудничества и развития, проверяющая знания 15-летних школьников по математике, чтению и естественным наукам), и искушение объяснить это чем-то врождённым, встроенным в хромосомы, оказалось сильнее академической дисциплины. Ричард Линн ещё в 1982 году заметил в журнале Nature, что японские дети показывают IQ чуть выше американских сверстников, — и с тех пор целая линия исследователей достраивала из этого наблюдения эволюционную теорию: мол, восточноазиатские популяции прошли особый отбор на математические и визуально-пространственные способности.

В декабре 2025 года в журнале SN Social Sciences вышла статья политолога Бьёрна Бомана из Стокгольмского университета под говорящим названием «Преимущество восточноазиатских когнитивных навыков: миф или реальность?». Автор собрал данные PISA 2018 и 2022 годов, исследования IQ и генетические данные — и провёл то, чего сторонникам генетической гипотезы делать, честно говоря, не хотелось бы: контрфактическую проверку. Результат предсказуем для тех, кто читал литературу, и неудобен для тех, кто её не читал: генетического превосходства нет. Есть культура, экономика и школьные программы.

Разберём, почему миф рассыпается, и почему это важно за пределами академического спора.

Наблюдение, из которого сделали теорию

Начнём с того, что генетическая гипотеза не была голословной. Восточноазиатские страны действительно стабильно сильны в международных сравнениях школьных знаний — это факт, который не оспаривает никто, включая критиков. Япония, Корея, Тайвань, Сингапур и «китайские» регионы годами сидят на вершине таблиц, особенно в математике и естественных науках. Отсюда до «отбор на интеллект» — один соблазнительный шаг, и Линн с коллегами его сделали, собрав национальные IQ-баллы и предложив эволюционные объяснения.

Проблема в том, что при внимательном взгляде фундамент оказывается зыбким. Боман свёл воедино репрезентативные исследования IQ по разным странам — и вот что получилось. Средний «сырой» IQ по невзвешенному набору стран Китая, Японии, Южной Кореи и Тайваня — 104,58. Тот же показатель для Австралии, Бельгии, Германии, Нидерландов, Швеции, США и Великобритании — 102,33. Разница в два балла — не та величина, из которой строят теории превосходства, тем более что разброс внутри групп куда больше, чем между ними.

Да, есть два исследования, где Япония и Тайвань показывают выше — 109,5 у тайваньской выборки Линна и коллег звучит впечатляюще. Но оба построены только на прогрессивных матрицах Равена — тесте на визуально-пространственное мышление, который не измеряет полный интеллект, включающий вербальные способности. Позднейшие исследования на тайваньцах дали более скромные цифры. А в одной австралийской выборке (Уэйнрайт и коллеги, 2005) средний сырой IQ составил 110,8 — выше тайваньского. Восточноазиаты составляют в Австралии меньшинство — китайцы около 5,5% населения, — так что объяснить австралийский рекорд «азиатскими генами» невозможно. Получается забавная ситуация: единственная выборка, превосходящая «супервооружённую» тайваньскую, — западная.

Отдельно стоит Южная Корея: полный IQ 103 по стандартизации Квак — на один балл выше Швеции. Один балл. Из таких «один балл» не делают расовых теорий, их делают из желания, чтобы это был не один балл.

Контрольный эксперимент, который никто не заказывал

Но настоящий удар по генетической гипотезе наносит не сопоставление IQ-таблиц. Это случай, который можно назвать естественным экспериментом: генетически родственные популяции, живущие в других культурных условиях.

Монгольский генетический кластер — тот самый, что родственен корейцам и японцам — обнаруживается далеко за пределами Восточной Азии. Последствия монгольских завоеваний и миграций оставили его в Казахстане, Узбекистане, регионах России. Калмыкия на юго-западе России — население с выраженным монгольским происхождением. И что мы видим? Невысокие тестовые баллы. Напротив: в российских регионах с высокой долей монгольского населения когнитивные показатели ниже, а лидируют урбанизированные регионы со славянским населением (Григорьев и коллеги, 2016). В самом Казахстане казахи и узбеки — генетически ближе всего именно к восточноазиатам — показывают IQ ниже, чем русские, живущие в той же стране (Григорьев и Линн, 2014; и да, это работа самого Линна, что делает аргумент особенно пикантным).

В PISA 2009 и 2018 годов Казахстан отставал от большинства восточноазиатских и западных стран на 0,8–1,5 международного стандартного отклонения. Это огромный разрыв. Если бы гены решали, генетическая теория предсказывала бы сходимость результатов казахов с корейцами и японцами. Предсказание не сбылось — на масштабе, который невозможно списать на погрешность измерения.

Исследование 2026 года в Discover Education (Махметов, Сатанов, Ессенбекова) добавляет деталей по Казахстану на индивидуальном уровне. На данных PISA 2022 (19 359 учеников) авторы выделили шесть профилей благополучия школьников и показали: академические результаты жёстко структурно организованы. Социально-экономический статус семьи предсказывает успеваемость по всем трём предметам, разрыв между городом и селом соответствует почти году обучения, региональные различия — двум-трём годам. Ученики элитных специализированных школ (Назарбаев Интеллектуальные школы и им подобные) показывают сильные результаты, но и чаще попадают в группу «высокого риска» с крайне низкой удовлетворённостью жизнью. Ничего генетического в этой картине нет — всё институциональное: тип школы, доход семьи, место рождения.

Казахстан к тому же — не бедная страна по региональным меркам: богатейшее государство Центральной Азии. Но с большими социально-экономическими и городско-сельскими разрывами, сильным советским институциональным наследием и исламским культурным контекстом (около 70% населения — мусульмане). Все три фактора — экономические, культурные, институциональные — работают против образовательных достижений, и все три не имеют отношения к ДНК.

Китай, которого нет

Второй кирпич мифа — Китай, «первое место по всем трём предметам» в PISA 2018 года. Тот, кто читал методологию, знает: это не Китай. Это Пекин, Шанхай, Цзянсу и Чжэцзян — четыре самых богатых провинции восточной части страны, вместе именуемые B-S-J-Z. Сельские и бедные провинции в тестировании не участвуют. Остальные 78 стран-участниц сдают выборки, репрезентативные для всей территории; Китай — нет.

Роб Грёйтерс из Кембриджа ещё в 2019 году посчитал, насколько это нерепрезентативно, используя China Education Panel Survey — национально репрезентативный опрос девятиклассников. Шанхайские дети опережают остальной Китай на 0,75 стандартного отклонения. В терминах PISA это около 67 баллов — примерно дистанция между B-S-J-Z и Эстонией, восьмым номером рейтинга математики. Иными словами, «китайское чудо» в значительной мере — это эффект выборки, сопоставимый по величине с преимуществом наличия родителей с высшим образованием вместо начального.

Есть и более тонкий штрих. В PISA 2015 года Китай участвовал в составе Пекин–Шанхай–Цзянсу–Гуандун и занял шестое место по математике. В 2018 году без всяких объяснений Гуандун — крупнейшая провинция, 113 миллионов человек, включающая и богатые, и бедные районы, — заменили на Чжэцзян, небольшой богатый приморский регион. Результат мгновенно взлетел на первое место. Ошибка это или манипуляция, сказать нельзя: Китай запрещает публикацию провинциальных данных в датасете PISA, заменяя их графой «Undisclosed Stratum» («нераскрытая страта»). Когда страну нельзя разобрать на составляющие, «улучшение» проверить невозможно. Это не мелочь методологии — это системная дыра, которую ОЭСР упорно отказывается закрывать.

Что говорит регрессия

Боман не ограничился описательной критикой и построил регрессионные модели: зависимая переменная — суммарные баллы PISA по трём предметам (77 стран в 2018-м, 81 — в 2022-м), предикторы — принадлежность к культурной сфере (восточноазиатская, западная, исламская), доход на душу населения, индекс демократии как контроль.

Результаты 2018 года: восточноазиатская принадлежность сильно связана с высокими баллами (β = 0,586), исламская — с низкими (β = −0,202), а западная культурная принадлежность связана с высокими баллами ещё сильнее (β = 0,617). Последнее стоит перечитать: будучи культурным маркером, «западность» объясняет успех в PISA лучше, чем «восточноазиатскость». Корреляции дохода с баллами PISA огромны — 0,79 в 2022 году и 0,72 в 2018-м. Если же убрать нерепрезентативный китайский B-S-J-Z и отнести Казахстан к восточноазиатской культурной группе (по генетике населения это оправдано), преимущество Запада становится ещё заметнее.

Иными словами, статистика говорит то же, что и качественный анализ: различия между странами объясняются тем, где люди живут, сколько зарабатывают и в какой культурной среде учатся, а не тем, какие у их предков были миграционные маршруты из плейстоцена.

Конфуцианство, «хан» и алгебра в начальной школе

Если не гены, то что? Здесь картина складывается из трёх слоёв, и каждый документирован лучше, чем «ген превосходства».

Первый слой — культурные ценности. Фредерик Лён из Гонконгского университета, лауреат медали Фройденталя за исследования матобразования, десятилетиями развивает концепцию «конфуцианского культурного наследия»: культура экзаменов, вера в усилие, практика и запоминание, рефлексия. Его кластерные анализы данных международных тестирований показывают, что восточноазиатские страны образуют отдельный кластер не только по рангам, но и по паттернам сильных и слабых сторон — одинаковые профили ошибок, одинаковая связь времени на домашние задания с результатами. География сама по себе так не работает; общая культурная традиция — работает.

Отдельные культуры внутри кластера имеют свои специфические моторы. Для Кореи это «хан» — понятие, которое корейские исследователи описывают как сплав обиды, сожаления и надежды, превращаемый через катартический процесс «сакхим» в волю к преодолению (статья в корейской базе KCI фиксирует его двойственную структуру: негативные чувства обиды и сожаления трансформируются в тёплые чувства и надежду через социально приемлемые формы). Для Китая и Тайваня — конфуцианство плюс «гуанси», система взаимных услуг; для Японии — культ достижения и конфуцианская традиция. Работа Шун-Вэнь Чэнь (Frontiers in Psychology, 2023) показала на тайваньских выборках, что учение мотивируется не только интересом, но и ролью-обязанностью: вера в усилие как добродетель передаётся от родителей и учителей детям и предсказывает учебное поведение после провала лучше, чем теории Двек о «мышлении роста», выведенные на западных выборках.

Второй слой — языковой и учебный. В Китае, Японии и России алгебру вводят рано, в обязательной программе. Во многих западных странах математическое развитие идёт медленнее и мягче. Вдобавок восточноазиатские системы делают меньший акцент на чтении — а Запад, наоборот, имеет «читательский» перекос. Исследование Ню, Сюй и Юя (2025) на данных PISA 2022 по Сингапуру, Корее, Финляндии и Дании показало это на уровне эффектов: время на домашние задания положительно связано с результатами в Сингапуре и Корее и отрицательно — в Финляндии и Дании. Один и тот же фактор работает в противоположные стороны в разных культурных контекстах. Гены так не умеют; культурная оптика — запросто.

Третий слой — экономика. Доход на душу населения коррелирует с баллами PISA на уровне 0,72–0,79. Казахстан отстаёт не потому, что казахи «другие», а потому что система с советскими институциями, сельско-городскими разрывами в год обучения и неравномерным финансированием не даёт реализовать никакой «генетический потенциал» — впрочем, как и любой другой.

Эстония, или как обойтись без ДНК

А теперь контрольный пример с другой стороны карты. Эстония — страна со средним IQ около 100, то есть чисто европейским уровнем (Пуллман и коллеги, 2004), — стабильно показывает баллы PISA выше Кореи и Тайваня в чтении и естественных науках и наравне с ними в математике. Финляндия — та же история на протяжении двадцати лет. Ни капли восточноазиатской ДНК, результат сопоставимый с «азиатскими тиграми».

Эстонское объяснение собственных успехов (материалы Education Estonia, январь 2026) — это четыре принципа: установка «стремись выше» с корнями в национальной истории, где образование было единственным путём наверх и способом сохранить идентичность; автономия школ и учителей (первое место в мире по свободе учителей формировать учебный план); справедливость и опора на данные; всенародная поддержка образования, где около 80% детей занимаются в кружковой системе. Протестантская трудовая этика и финское «сису» — упорство — в списке культурных факторов у Бомана стоят ровно в той же роли, что конфуцианство и «хан» в восточноазиатском.

Заметим иронию: исследователи, готовые постулировать эволюционный отбор у корейцев, не спешат постулировать особую «эстонскую расу педагогов», хотя эстонские результаты — объективно сильнее корейских в двух доменах из трёх. Асимметрия объяснений выдаёт мотивацию: генетическая гипотеза применяется избирательно, там, где она льстит готовой картинке мира.

Почему строгий учитель мотивирует, а домашка вредит

Микроуровень добавляет красок. Анализ данных PISA 2015 года по 89 869 ученикам (Цзян, Ли, Вань, Чэнь; Frontiers in Psychology, 2021) показал разительно асимметричный эффект: строгость учителей отрицательно связана с мотивацией западных школьников и положительно — с восточноазиатскими. Ученик в Сеуле воспринимает жёсткость как знак высоких ожиданий (в Китае есть поговорка: «строгий учитель выпускает выдающихся учеников»), ученик в Осло — как посягательство на автономию. Одинаковая педагогическая практика, противоположный психологический эффект. Если бы дело было в генах, реакция на строгость была бы одинаковой. Если дело в культурных ожиданиях — получаем ровно то, что наблюдаем.

Та же логика в исследовании исполнительных функций мозга (Чо, Хоссейни-Камкар, Сон, Мортон; 2023): восточноазиатские дети опережают североамериканских сверстников в самоконтроле и рабочей памяти, иногда на полгода развития, но авторы аккуратно показывают, что базовые «компоненты» исполнительных функций почти не поддаются тренировке, а культурные различия лучше объясняются моделью «навыков контроля» — умением использовать нормы, ценности и знания для достижения целей. Дети азиатских иммигрантов в Австралии по данным Джеррима (2015) обгоняют сверстников почти на два школьных года по математике — но объясняется это не биологией, а комбинацией выбора школ (половина разрыва), внешкольных занятий и трудовой этики, привитой родителями. Ни «волшебной пули», ни гена — только культурная передача, работающая даже в чужой стране и чужой школьной системе.

Что это значит

Сложение простое. Первое: «восточноазиатский IQ» и «западный IQ» — практически одно и то же число, а в отдельных выборках западные показатели выше. Второе: генетически родственные популяции вне Восточной Азии не показывают никаких «азиатских» результатов — прямое опровержение генетической гипотезы по её же логике. Третье: китайские данные в PISA нерепрезентативны настолько, что «первое место Китая» — это факт о четырёх богатых провинциях, а не о стране. Четвёртое: регрессионные модели объясняют различия культурой и экономикой лучше, чем чем-либо ещё.

Что это значит практически? Во-первых, «азиатскую модель образования» нельзя скопировать — как нельзя скопировать культуру экзаменов, растущую тысячу лет, или «хан». Ню с коллегами прямо показывают: тот же фактор (время на домашние задания) работает в разных культурах в противоположные стороны, так что слепое заимствование чужих практик бессмысленно — мысль, которую сравнительная педагогика повторяет уже сто лет, со времён Сэдлера. Во-вторых, генетические объяснения неравенства не просто неточны — они методологически ленивы: они позволяют не проверять экономику, институции и школьные программы. Именно поэтому их так любят там, где проверять не хочется.

Остаётся одно недоразумение. Восточноазиатское преимущество реально — но это преимущество конкретных образовательных культур, а не хромосом. Боман допускает, что небольшие генетические различия в визуально-пространственных способностях возможны, но требует для их доказательства контроля всех культурных, экономических и учебных факторов. До тех пор, пока такой контроль не проведён (а он, судя по Казахстану и Эстонии, скорее всё перечёркинет), «ген гениальности» остаётся тем, чем был с 1982 года: удобной гипотезой для тех, кому не хочется искать настоящие причины.

В следующем цикле PISA Китай, вероятно, снова окажется на первом месте. И снова — четырьмя провинциями.

Ну конечно